Наверное, сейчас уже никто не вспомнит, как я тут оказался. Много воды утекло.

Славное сегодня утро! Воздух свежий, пока еще прохладный. Лучи пробиваются сквозь щели в досках – ласковые такие, ранние – сейчас часа четыре утра. Днем будет жарко: дверь откроют, и так будем весь день стоять открытыми. Зато у нас будет светло – окон-то нет, так что светло только когда открыта дверь. На ночь опять закроют. Так происходит всегда. Пару часов посветят садовые фонари на солнечных батареях, мы успеем услышать несколько историй перед сном, а потом – спать!

Вам снятся сны? Мне – часто. Черно-белые или цветные? Говорят, что цветные сны бывают только у душевнобольных… А я, признаться, ни разу не видел бесцветного. Репутация у меня, мягко говоря, под стать моим цветным снам. Но вы и сами чуть позже все поймете…

Мне нравится смотреть сны, а потом их вспоминать. В них я хотя бы чувствую себя «нормальным». В обычной жизни – то и дело переживаю из-за внешнего вида: своих габаритов, боков, не вмещающихся в помещение, из-за никому непонятных педалей, нелепой клавиатуры, звуков, требующих объяснений всем и каждому; зеркального белого лака, который того и гляди поцарапают. Мне тут очень тесно, неудобно, да еще и стыдно, что вечно всем я мешаю.

Да, про сны. Частенько я наигрываю мелодию событий, которые мне понравились больше всего. Однажды я видел себя на берегу Индийского океана. Солнце только собиралось взойти из-за горизонта, волны нежно перекатывались по песчаному берегу, а в небе одна за другой гасли предрассветные звезды.

Просыпались птицы и стремительным полетом приветствовали новый счастливый день. Белый, розовый, оранжевый, желтый, голубой, синий – изобилие красок наполняло бездонный купол.

Чудесная музыка рождалась откуда-то из глубины, и набирая обороты, стремилась в бесконечность. Я еле-еле поспевал за ней и играл до самого вечера. До момента, когда солнце опустилось в воду и, коснувшись соленой глади, заскворчало, как могла скворчать самая ароматная в мире глазунья…

Опустилась ночь, и Творец рассыпал мириады крошечных бриллиантов на темно-синем бархате. Музыка становилась все спокойнее и тише и, наконец, замолчала совсем. Пели цикады, остывал после дневного зноя песок, с берега тянуло ароматами роз, жасмина и сандала. Волны становились сильнее, густая пена доползала до моих ног. Рядом с собой я заметил девушку в ярком сари. Она сидела, поджав колени, и писала на песке чье-то имя. Ветер словно расчесывал ее длинные волосы и, успокаивая, гладил по голове. Яркая вспышка на горизонте заставила ее поднять глаза и наши взгляды встретились… Ее глаза…плакали! Видели бы вы эти глаза - в них помещалась вся Вселенная! Как мне хотелось сделать для нее что-нибудь такое, чтобы она не грустила, но что?

Неуверенно попробовал наиграть индийскую колыбельную. Девушка удивленно подняла брови и застыла в изумлении. В этот момент, со спины ее обняли любящие руки того, кого она, по-видимому, так ждала увидеть. Они взялись за руки и побежали по кромке воды, весело смеясь. Я смотрел им вслед и любовался настоящим счастьем. Стало тепло внутри. Глубоко вздохнув, я улыбнулся, и… проснулся!

Только не это! Оказаться после таких просторов в напирающих стенах было, конечно, обидно. Досадно, неприятно, даже нелепо. Зато реально.

Бензопила бросила в мою сторону суровый продолжительный взгляд. С ее стороны запахло гарью, я поёжился. Как будто она пронзила меня насквозь и разузнала, о чем я мечтал, думал, что видел, и уже осудила меня за это. Я зажмурился, продолжая ощущать на себе ее «раздражение». Так не хотелось что-то объяснять и комментировать.

Как-то раз, вспоминая тот самый берег океана, я опять заиграл… Некоторым даже понравилось. С тех пор, такие музыкальные минуты мне разрешалось повторять.

В другой раз, приснилась мне, помню, зима. Был вечер. Атмосферу кафе согревали свечи, на столиках с белоснежными скатертями стояли миниатюрные вазочки. В каждой было по одной красной розе. Я разместился в середине зала, возле высокой ели, украшенной огоньками, серебряными шарами и фигурками белых ангелов. Свет был мягким, глухим и уютным. За окном пушистыми хлопьями валил Рождественский снег. Двое гостей сидели на диванчике у окна. Положив головы на спинку дивана, он и она смотрели друг на друга и молчали. Видно, было о чем помолчать - больше им уже не суждено увидеться. Никогда. Весь вечер я играл для них. Казалось, они разговаривали моими нотами. Я понимал их, они – меня. Когда ко мне присоединилась скрипка, восторгу не было предела – это была очень красивая мелодия.

Молоток свалился на меня совсем некстати – во-первых, прервал такую композицию; во-вторых, вытащил меня из зимней сказки в промерзшую бытовку и, в-третьих, отколол солидный кусок белого лака!

Да уж, история… А вообще, просыпаюсь я в нашей обители первым. Всегда. Следующая, как правило, встает бензопила, потом – газонокосилка и другие: лопата, грабли, старый топор, коса, секатор, рубанок, болгарка, напильник, молоток, лобзик, отвертки…

Простите, совсем забыл представиться: Белый рояль, рад нашему знакомству!

Почему живу здесь, в бытовке? Как это говорится, всё, что мы имеем в своей жизни, мы либо заслужили, либо допустили – хотя это, в общем-то, одно и то же. Череда ли ошибок, непослушание ли, отсутствие ли воли в принятии решений, незнание себя, неумение защитить свои границы и интересы, лень попросту, уныние, отчаяние ли, гордыня…да всё вместе – и есть сегодняшний результат. Говоришь, где надо промолчать, и молчишь, когда надо высказаться однозначно и твердо. Доверяешь кому попало. Это не наивная чистая доверчивость – это глупость и отсутствие рассудительности; отсутствие морального достоинства, неадекватная самооценка, вера в свои запредельные возможности «кого-то или даже все на свете изменить»... Чушь и блажь! Обиды – отдельная тема. Пока ты размазывал сопли и думал, что сейчас все тут же спохватятся и прибегут тебе их вытирать, внезапно осознают твою значимость, непререкаемые достоинства, оценят неповторимую лирику, пока ты демонстрировал не в том месте не те принципы, и одновременно терпел то, что терпеть было категорически нельзя (ни под каким соусом ни при каких обстоятельствах), навлекая катастрофическую угрозу самосознанию и существованию; пока уразумел все это…ушло время. Тебя чуть не уничтожили. И ты калекой выполз из этого «путешествия».

И почему все думают, что, придет время, тогда… Время только уходит. Его не вернуть, его не догнать. А еще есть такая штука, как точка невозврата. У многих она тоже существует где-то в виртуальном пространстве, хотя на самом деле это весьма себе материальная субстанция. Очень ощутимая. Но для Бога нет ничего невозможного. Вы же знаете! Вы же, надеюсь, знаете? Надо лишь прекратить оголтело нестись со световой скоростью в неправильном направлении, расшибая коленки. Надо остановиться, взять Его за руку и спросить: куда хоть идти-то? Где он, мой путь, где верный Путь? Какой он? Попросить, чтобы Он вёл и наставлял. Идти придется самому. С Его помощью, но самому. Дольше, чем могло бы быть, но…никто не застрахован от ошибок. Важно подняться и продолжить путь.

Причем, надо идти, даже если: никто вокруг не понимает зачем ты это делаешь, зачем ты вообще есть, для чего предназначен, почему такой огромный, громоздкий, уродливый, неповоротливый, неуклюжий, нефункциональный, бесполезный, тяжеловесный, ненужный, хрупкий, ранимый, утонченно-бестолковый, рафинированный, непонятный, маркий, бесцельный, тупой, капризный, но в своем особенном роде, даже красивый. Это все я от своих дорогих соседей наслушался. «Что ты за инструмент, ну?», - недоумевали они: «тебя надо разобрать на части, чтобы тобой можно было что-нибудь делать, и чтобы использовать твои запчасти – скорее всего ты не целиковый инструмент, а набор! Иначе в тебе смысла попросту нет. Ну или ты не инструмент».

Давайте на чистоту: я совру, если скажу, что сам не терзал себя подобными вопросами. И, признаться, ненавидел себя. К чему такие габариты? Что вот мной делать теперь, действительно? Гвоздь мной не забьешь, дыру в стене моей древесиной залатать разве? Мной ничего не выпилишь, дров не наколешь, газон не подровняешь, грядку не вскопаешь. Так какой же я тогда «инструмент»? Стою тут. Для чего, зачем? Почему тут-то? Место занимаю, а толку, пользы – ноль.

Помню, однажды летним днем, шел такой сильный ливень, он обильно купал густую зеленую листву, природа жадно пила влагу и вовсю дышала свежестью. На меня попадали капли дождя, потому что дверь в бытовку закрыть не успели – убежали прятаться в дом; как я тогда хорошо накупался! Стою, задумался, загрустил, мучают меня все эти вопросы, а бензопила мне тихо в тот момент шепнула: «если судить рыбу по её умению лазать по деревьям, она так всю свою жизнь и проживёт, в понимании, что она полная дура»!

Вдохновленный ее словами, стряхнув с клавиш одним пробегом всю дождевую воду, да так, что показалась радуга, я сыграл Шопена. Через три улицы было слышно… Ну и смеялись мы с ней тогда!

Кто-кто, а бензопила, как оказалось, была не дура. Не ожидал я от неё таких слов. С ней мы чаще всего спорили о насущном, о том, как должно быть или не быть. Однажды она в сердцах бросила, что вообще-то, было бы весьма желательно, чтобы меня вывезли «в надлежащее место». Остальные дружно начали поддакивать. Не представляете, как рассердился я за такие пожелания! Куда же мне было идти из этой конуры, ведь она стала родным домом!

После этого мне расхотелось играть от слова совсем. Я на весь белый лак, то есть свет, обиделся. Стоял, молчал, дулся, уворачивался от «случайно» падающих с полок гвоздей и шурупов, пытался не слышать звуков болгарки, пилы, прикрывал брезентом бока и, замерев, ничего не ждал…

Дни летели, то и дело заходили хозяева, брали нужный инструмент, что-то им чинили, мастерили, и от этого гордые соседи, довольные и уставшие, укладывались на полку. Немного погодя продолжались рассказы о героических подвигах там, в большом доме или в саду; секаторы описывали чудную форму ёлки, которую им сегодня доверили причесывать; лопата жаловалась на твердую глину, хвасталась, как пришлось потрудиться, чтобы посадить новый куст малины; шуруповерту удалось побывать в руках старшего сына хозяйки, средний и младший – выпрашивали у старшего хотя бы его подержать, и как он помог обновить крыльцо, прикрутить розетки; погружной насос чуть не треснул от собственной значимости, когда затарахтел про свою работу по обновлению колодца! Ну всё, умереть не встать: я – полное ничтожество, а они значит – герои вселенского масштаба!

«У кого-то опять по нулям», - хихикнула стремянка и эти хихиканья веером распространились по бытовке.

А ведь и правда, с другой стороны. Ну что я за инструмент, если мне даже рассказать им нечего в конце дня? Нечего! Какие плоды принести за прошедший день? Когда очередь дошла до меня, я лишь натянул поплотнее брезент, чтобы меня стало совсем не видно, и больше его не снимал.

Шли дни… С полок стали доноситься разговоры:

- Эй, куда великана дели?

- Может его на дрова разобрали?

- Хоть на что-то сгодился! А помните, он тоже себя «инструментом» называл?

- Лично мне он нравился!

- Нравился? Этот ленивый бесполезный толстяк?

- Даже не знаю, чем он тебе мог нравиться – умением мешаться на ходу?

- В нем было что-то необыкновенное, неземное, возвышенное! Он играл!

- Давайте спать, мы славно сегодня поработали! Завтра наверняка тоже много дел! Вот и поиграем!

- Нет, ты сделала мой день, слушайте, друзья! Бензопила нам тут пилит о возвышенном! Такого еще не было! Покатиться со смеху можно!

Со временем обо мне начали забывать, и забыли совсем. Они думали, что я уже умер? Да как бы не так! Размечтались! Где-то я слышал, вот только не помню, где и кто мог бы это сказать; голос очень красивый, глубинный, мощный, как водопад. Будто сейчас его слышу… Этот живительный голос, от которого струится яркий, мягкий свет, наполняющий пространство жизненными силами… Голос, который говорит: «Они думают, что мы умерли, а мы жить будем вечно», - вот эти слова. Сейчас, сейчас, вспомню! Как там? Как там было-то: «Нас огорчают, а мы всегда радуемся; мы нищи, но многих обогащаем; мы ничего не имеем, но всем обладаем. Они думают, что мы умерли, а мы жить будем вечно». Это же Второе Послание Святого Апостола Павла к Коринфянам 6:10. Оно читалось там, где я жил раньше…

А утро сегодня действительно славное! Только не очень понятно, почему чувствуется какое-то движение. Мы что, переезжаем? С меня сейчас окончательно сползет моя брезентовая пижама! Держу тебя, родная, что есть силы! Замираю и прислушиваюсь: меня куда-то увозят? Остановка, вот снова едем, то тише то быстрее… И спросить не у кого. Куда же я теперь? Вам страшно? Мне тоже!

…Очнулся я в концертном зале. Господи, смотри, где я! В концертном зале! Господи, спасибо Тебе! Знал, что не бросишь меня! Отчаивался, и сомневался, бывало, да. Прости, Господи! Все равно знал! Не верю и верю своему счастью! Это я в хорошем смысле, если что! Честное слово!

Меня осторожно перевезли на сцену – на настоящую, не думайте, что я спал! Большие хрустальные люстры украшали высокие потолки, внизу размещались ровные ряды с мягкими креслами. Стены украшали изумительные канделябры со свечами. Меня натерли полиролями и воском, пощекотали бархатными салфетками, настройщик привёл в порядок все звуки. Взбодрившись, я стал наблюдать за всем, что происходило на сцене. Увидел расставленные особым порядком стулья, а на них инстру…менты! Скрипки? А это на пюпитре – флейта? Альт, а там – тромбон, саксофон, а это кто? Арфа, точно! И вот еще виолончель! А все они, то есть мы – инструменты! Только – музыкальные! Вот это да… Родные! Интересно, они поймут меня, если я с ними заговорю?

Музыканты в красивых костюмах часа два что-то еще настраивали, переглядывались, репетировали, на меня вполне доброжелательно посматривали скрипки, а виолончель даже подмигнула. После репетиции стало тихо и пусто.

Мне неловко было нарушать эту воцарившуюся священную тишину. В зале погас свет, и я долго еще пил нектар этого покоя, в котором за долгое время чувствовал себя на своем месте. Я отправил мысленный привет своей подружке бензопиле: «если переживаешь за меня, то не переживай – все со мной в порядке». Похоже, что она его получила, потому что услышал в ответ «слава Богу»!

Следующим утром мне опять выпала честь проснуться первым. Проснуться я проснулся, но глаза открывать помедлил: это точно не сон был? Оказалось, в этот раз, все было наяву. Потянувшись в удовольствие, я пересчитал все клавиши. Как же свободно, широко и полно дышится! Ничего нигде не жмёт, не царапает, не сдавливает… То есть, получается, дело было не в том, что я большой и неправильный? Мне было необходимо больше места? Не потому, что такой капризный, а потому, что – рояль! Рояль потому что! Музыкальный я инструмент потому что, вот что! Самый что ни на есть настоящий! Инструмент! Только – музыкальный! И мне полагается, как роялю, быть именно таким!

Тут проснулись все остальные и наперебой стали приветствовать, спрашивать, представляться, рассказывать… Быстро ли мы нашли общий язык? Нашли ли? Как? Уверен, вы уже знаете ответ!

Вечером состоялся наш первый из многих совместный концерт. Зал аплодировал стоя, а мы с гордостью смотрели на наших музыкантов и купались во всеобщем ликовании.

Сомневаться не приходилось: всё лучшее было только впереди!

Как сказал один мой хороший знакомый, Уинстон Черчилль, что ли: «все всегда заканчивается хорошо. Если что-то закончилось плохо, значит, оно еще не закончилось»!